Малая Родина
 
ЧАСТЬ 2. ТЯТЯ

ДОБРЫЕ ЛЮДИ
Где-то по середине пути, в поле встретили Гришу Кочегина. Еле-еле переставляя ноги в глубоком снегу, он медленно и устало брел в безбрежной белой пустыне, и казался на фоне снега беспомощным жучком, завязшим в киселе. - Куда идешь? - спросил его тятя. - Все уехали, я не мог сесть в вагон, иду домой, умирать. - Навото, - почмокав губами, проговорил тятя. Не спеши на то свет, там кабаков нет. Поедешь с нами.
Облупленный, обшарпанный вокзал на станции Юргамыш битком набит людьми, некуда яблоку упасть. У кассы люди стоят в затылок друг другу, в обнимку, чтобы не выдавили из очереди. Если выдавят, занимай новую.
Здесь мы встретили крестную Анфису Николаевну Ильиных, и ее многочисленную ораву. В самом углу, припертый к стенке, сидел на мешке ее сын Афонька, мой сверстник. Крестная, Анфис Николаевна стоит в очереди за билетами.
Кое-как затолкав под лавку большой мешок с вещами и меня, отец занял очередь. Вася устроился рядом со мной.
Я возился, возился под лавкой и уснул. Разметался, выбросил ногу из-под лавки, и на нее тут же наступил какой-то мужчина. Я заорал так громко, что услышал отец и поспешил мне на помощь. Успокоив и вытерев мои слезы, тятя унес меня в дом железнодорожника, где мы и жили три дня, пока не купили билеты.
На четвертый день, где-то вдали раздался гудок паровоза и к вокзалу подкатил поезд, сплошь увешанный людьми. Мест нет, а уехать всем надо. Мы бегали друг за другом вдоль поезда, но ни в один вагон нас не пускали. Другие наглухо закрыты. Хоть плачь.
Вот уже прозвенело два звонка, тут отворилась дверь одного вагона, отец упросил пассажиров и мы вчетвером забрались в него. В след за нами залезла крестная Анфиса Николаевна со своим выводком.
Нам повезло. Мы заняли среднюю полку. И когда проходил контроль, мы забрасывали Гришу своей одеждой и садились на него. При тусклом освещении контролер не замечал “зайца” и того, что все мы едем не на том поезде.
Вокруг тяти собрались пассажиры и он рассказывал всевозможные побасенки. - Дело на мельнице было, - почмокав губами, тятя продолжает разговор. Шестеренки-то вращаются и приговаривают: в Сибири хорошо, в Сибири хорошо! В Сибирь, в Сибирь! А жернова басом им перечат: а с умом жить везде ровно. С умом жить везде ровно.
Рядом с тятей сидел бородатый мужик в полушубке и отрезал ножом ломоть сала и складывал его на ломоть хлеба, подговорился: - Верно бают жернова, с умом жить везде ровно. Куда вот народ хлынул, сам не ведает. А все почему? Да потому, что жили без запаса на черный день. Вот он и пришел этот черный день, и хоть зубы на полку. Запас надо было иметь... - Запас-то был. В Долговке два общественных амбара больших, да пять малых доверху были засыпаны пшеницей, да под продразверстку все ушло. - То-то и оно, что в амбарах. Из амбаров выгрузили и увезли в Москву, в Питер, а вам шиш с маслом оставили. Вот и мечитесь как голодные крысы. Надо было хлебушко в землю зарыть и потихонечку изымать его оттуда, сидеть дома, жить поживать. - Не можно было это делать, - ответил отец. В Москве и Питере многолюдство, и дети тоже есть хотят. Не накормим их, опять вернется царская власть. Нет новоспасовцы не могли так сделать.
Афоня с жадными глазами смотрел как бородатый дядя уплетает хлеб с салом, не выдержал и из своего угла разразился ревом: - Мама, я сала хочу! Мама, я сала хочу! - Цыц, окаянный, где тебе сала возьму.
Но Афоня не унимался. Видимо крестьянин сжалобился над ребенком, и чтобы не раздражать его, засунул объедок ломтя и кусок сала в мешок и положил себе за спину.
На станции Каргат нас высадили с поезда, как за безбилетный проезд, ибо проезд не на том поезде, на который куплен билет, считался безбилетным. Мало того, что высадили, так вдобавок оштрафовали тятю на пять миллионов рублей. Тятя уплатил штраф, и мы остались без копейки денег, без крошки хлеба. Сидим в холодном, нетопленном вокзале, горюем. Заходит мужчина в тулупе и с кнутом в руке. Осмотрелся кругом и к отцу, - Это все твои?
Отец непонимающе смотрит на мужчину. Мы сказали, чтобы дяденька громче говорил, тятя глухой.
Мужчина наклонился близко к уху отца и громко заговорил: - Я спрашиваю, это все твои сыновья? - Не кричи, я не глухой, - ответил отец. Эти два мои, а этот - Гриша, племянник, братов сын. - Отдай мне его в сыновья, Я хуторянин, у меня нет наследников, а я вижу, из него добрый хозяин выйдет. - Пойдет так...
Гриша согласился. Мужчина довольный тем, что наконец-то наше наследника, в знак благодарности, отдал нам буханку хлеба и кусок сала, взял Гришу за руку и увел его с собой. Нам же надо было добираться до станции Коченево, проделать не одну сотню верст.
Тут подошел поезд. Я забрался на самую верхнюю ступеньку, Вася - на вторую, а тятя - на нижнюю. Вот поезд тронулся и в это время с обратной стороны тамбура поднажали и тятя не удержался и слетел с подножки. Вася оказался на последней подножке и, видя, что отцу не догнать поезда, соскочил. Он бежит рядом с вагоном и кричит: - Паша, прыгай, Паша, прыгай!
Я боюсь, крепко держусь за поручни. Тогда Вася хватается за полу зипуна и с силой меня с подножки. У меня в глазах все потемнело. Пришел в сознание на руках отца. Он трясет меня, дует в рот и нос, качает на руках. Я открываю глаза, но меня одолевает сон и я безвольно опускаю голову на плечо отца. Но он все трясет и трясет меня, не дает мне уснуть. К счастью, я упал головой между шпал, в нескольких сантиметрах от рельсов.
Следующего пассажирского поезда надо было ждать несколько дней, и мы пошли пешком по шпалам. И опять же к нашему счастью погода была безветренная, мороз умеренный. На каком-то разъезде, товарный поезд замедлил ход. На ходу поезда тятя поднимает меня на руки и бросает на платформу с низкими бортами. Только было он хотел помочь взобраться туда Васе, как поезд стал увеличивать скорость. Веревочная лямка огромного вещевого мешка зацепилась за железный крюк на борту платформы, тятю развернуло задом наперед, и в таком положении он пробежал несколько шагов. Вот лямка соскользнула с крючка, и тятя упал, но я вижу, как он быстро откатился от колес вагона. Вася бежит около платформы и что есть сил кричит: - Паша, прыгай!
Но на такой подвиг я не посмел отважиться. Я остался на платформе, орал во все горло, но мой крик поглощался стуком колес и скрипом буферов.
Выбиваясь из сил, в отчаянии я прижался к борту платформы и тут же сон сковал мои глаза. Очнулся в окружении каких-то незнакомых людей в железнодорожной форме. Как сквозь сон слышу женский голос: - Слава те господи, кажется, отошел. - Теперь долго жить будет, - вторит мужской бас.
Чую, в рот мне вливают теплую водичку. Открываю глаза. Женщина держит меня на коленях и все крепче и крепче прижимает к своей груди. Мне показалось с начала, что я сижу на коленях мамы и громко произношу: Мама! Но это была не мама, а чужая, но добрая тетя. - Тятя, тятенька, где тятенька? Закричал я, когда окончательно пришел в себя и понял, что произошло. - Успокойся, успокойся, твой тятенька сейчас придет, - крепче прижимая меня к своей груди, ласково успокаивает женщина и ложит в мою руку баранку.
Я, крепко сжимал баранку, не спешил есть. - Ешь, чего смотришь, - спросил стоявший рядом мужчина. - Тятя и Вася, - прошептал я. - Ишь ты, какой заботливый. А Вася-то кто? - Брат. - А мать-то где?
Я не мог сказать, что мама нас бросила, так как и сам не верил, этому и медлил ответить.
Тут открылись двери и в вокзал вошли тятя и Вася, отец бросился ко мне, схватил меня на руки, стал целовать, то в щеки, то в лоб, то в губы, а у самого из глаз слезы текли.
Откатившись от колес вагона, тятя вскочил на ноги и с отчаяньем посмотрел в хвост уходящему составу. Прибежал к дежурному по разъезду и сообщил о случившемся. Тот тут же передал об этом на ближайший разъезд. Там поезд остановили добрые люди. Вот так с помощью добрых людей мы и добрались до станции Коченево.

                                                                                  ПО МИРУ
  В село Коченево, которое находилось от железнодорожной станции в нескольких километрах, мы приехали на лошадях в сумерки. Хозяин лошадей Степан Михайлович Вотинов был родом из Новоспасовки. На первый случай он завез нас к себе домой, да так и остались зимовать у своих земляков.
Огромные волкодавы встретили нас злобным рычанием, но, обнюхав и убедившись, что приезжие существа безвредны, принялись лизать нам руки и лица. Оставив нас на попечение хозяйки дома Агафьи Ивановны, тятя куда-то уехал на заработки.
  Утром тетя Аганя будила нас чуть свет: - Хватит, детки, потягиваться, ступайте на работу. Ранняя птичка носик очищает, а поздняя глазки протирает. Вашего брата в деревне, как нерезаных собак, кто первым пройдет по улице, тот и с полной сумой, а кто проспит, тот свистит.
С этим напутствием мы шли на заработки хлеба насущного. Хозяйка тоже в долгу не оставалась. Когда мы возвращались, тетя Аганя брала наши котомки, вытряхивала их содержимое на стол и начинала раскладывать куски на кучки, приговаривая: “Это за квартиру, это за уход, это вам”. Белые и сдобные кусочки она всегда ложила в кучку за уход.
Заходим в крестовый дом под железом. Топчемся у порога, крестимся, несмело просим: “Тетенька, подай Христа ради”.
Тетенька, здоровенная женщина, вынимает из печи румяные булки, запах от которых ударяет в нос, кружит голову до обморока. - Бог подаст, - не посмотрев на нас, отвечает она.
Мы не уходим, а продолжаем топтаться у порога, надеясь на то, что тетенька сжалится и подаст нам кусочек хлебушка или картошечку. - Бог подаст, - сверкнув злыми глазами, строго повторила женщина. Много вас попрошайников развелось, а я не солнышко, весь белый свет не обогрею.
Мы нехотя выходим из дома.
А однажды только мы открыли ворота, как на крыльцо вышел хозяин. Два волкодава рвутся с цепей прямо у наших лиц. На грех мы прикрыли калитку за собой и теперь, чтобы ее открыть, надо продвинуться к разъяренным мордам волкодавов. А хозяин в яловых сапогах, жирно намазанных дегтем, в полосатых грубошерстных шароварах, в теплой меховой душегрейке поверх черной косоворотки, ехидно прищурившись наслаждался нашим страхом. Потом он медленно спустился с крыльца, взял под навесом бич, длинный кнут, (которым погоняли лошадей во время пахоты) взмахнул им так, что он издал звонкий щелчок, наподобие выстрела, крикнул: - Брысь отсюдова, шантрапа проклятая, ворюги несчастные, бандиты с большой дороги, а то спущу кобелей!
Тут страх перед бичом оказался сильнее перед привязанными волкодавами, и мы, не помня себя, выскочили из ограды, не оглядываясь, бежали вдоль улицы. Слезы обиды блестели на глазах. На встречу попалась старушка. Она все слышала, и, остановившись, проговорила: - Пойдемте ко мне, я картошечки сегодня варила, поедите. А к этому ироду больше не ходите, он все может сделать, и кобелей может спустить. Ирод!
Картошечка с молоком бедной женщины показалась нам вкуснее пышных булок кулачьих. А ее ласковые слова успокоили и обогрели нас.
Один раз я пошел по миру с Афоней Ильиных. Вася что-то приболел. Пришли в дом, и, как и следовало ожидать нам ответили, что подаст Бог. Вышли из сеней и остолбенели: на крыльце лежит громадный лохматый пес. Мы назад. - Тетенька, мы собаки боимся. - Иди, проводи, - говорит хозяйка дряхлой старушке.
Старушка вышла на крыльцо и присев на корточки над псом, начала гладить его и приговаривать: - Не надо, не надо, успокойся.
Увидев нас, кобель зарычал, лохматая шерсть его на хребте стала дыбиться. Затаив дыхание, не чувствуя себя от страха, мы медленно спустились с высокого крыльца и когда поравнялись с мордой рычащего волкодава, не выдержали, бросились бежать. Волкодав прыгнул за нами, стащив за собой старуху. Я каким-то образом очутился на верху тесовых ворот. Афоня бросился в подворотню, но не успел проскочить, кобель с остервенением начал его рвать. Выбежала хозяйка и с трудом вырвала мальчика из острых клыков волкодава. Собака рвала сумку нищего, но все же были нанесены глубокие раны на его ягодице. Перепуганный и израненный он долго лежал в постели, метался в жару.
  Хотя и трудно жилось нам в Коченево и унизительный был наш заработок, но и у нас были свои радости и развлечения. Детство - есть детство, и я ни на какое другое не променяю свое детство, есть что вспомнить.
Против нашего дома возвышалась катушка. Видимо она была сооружена еще в начале зимы. Вкопаны столбы положены матки, на них с уклоном уложены жерди, а на эти жерди, поперек жерди потоньше и почаще. Эти жерди покрыли соломой и залили водой,
  У катушки с утра до позднего вечера было много народа, и детей и взрослых. Взрослые по лестнице затаскивали дровни, садились на них и мчали вдоль улицы с песнями и смехом, с уханьем и улюлюканьем. Дети катались на санках, льдинах, глызах и козлах. Смех, визг, шум раздавались по селу день-деньской.
Особенно веселой была масленая неделя. По улицам горят костры, через них прыгают парни и мужчины.
Парные и тройки рысаков запряженные в салаги и кошовки, с ребятами и девчатами носятся из конца в конец огромного села.
  Нам, беженцам, на этом празднике доставалось только одно удовольствие: собачками бегать за кошовками и дровнями, смеяться и радоваться жизни вместе со всеми, такой веселой и такой интересной. Приходили домой при огне, залазили на полати и возбужденно шептались до первого окрика хозяина. - Спать пора!

                                                                         ТЫ ЕГО ВИДЕЛА?
  После пасхи, ранней весной 1922 года мы двинулись в путь, держа курс к Оби, на загадочную Крутиху, шли не спеша, в одних деревнях останавливались только на ночь, в других жили подольше.
В первое село, которое отстоит от Коченево примерно в десяти верстах, пришли около обеда. Подвернули к первому пятистенку с покосившемся ветхим пряслом. Глиняная штукатурка на стенах дома, местами отвалилась, местами потрескалась. По всему было видно, что дом без хозяина.
  Встретила нас женщина, с круглым, как луна лицом и маленьким, детским носом на нем. Как потом мы узнали, хозяйку звали тетей Машей, Марией Петровной. Она жила с сыном Колей, чуть постарше меня. Муж погиб в бою с белыми. Передохнув минуту, и обмолвившись с тетей Машей несколькими словами, тятя вышел на улицу якобы покурить. В сенях нашел топор и принялся за ремонт ограды. Сколько времени тятя работал, не помню, но вот хозяйка вышла на крыльцо и позвала отца обедать. - Я с осени закормлен, - шуткой ответил отец, но эта шутка, видимо понравилась Марии Петровне и расположила ее к путникам.
  На столе стоит глиняная миска, над которой поднимается пар от горячей картошки в мундирах. Мы терпеливо ждали отца. Вот он зашел в избу, из рукомойника сполоснул руки и, поболтав рукой около груди, что означало его моления перед едой, сел за стол. - Ты что, басурманин? - спросила хозяйка, и приветливое ее круглое лицо вдруг потемнело. - Крещенный я, - ответил отец. - Почему не молишься богу? - Теперь пришлось разгневаться отцу. Вместо ответа, он в свою очередь задал вопрос: - А ты его видела, бога-то?
Мария Петровна соскочила с лавки и указала на божницу. - Доска! - твердо проговорил тятя. Я тебя спрашиваю, бога ты видела?
Этот вопрос поставил сибирячку в тупик. Она опустилась на лавку и замолчала. Потом, видимо вспомнив, как на коленях стояла перед образами и молила оставить ей мужа, прошептала:
“Нет, не видела”.
Отец по губам понял ответ женщины, и, вторя ей проговорил: - Я тоже не видел. И нет никакого бога. Если бы он был, разве бы обрек моих детей на адские муки.
Мы сидели, затаив дыхание, не понимая о чем спорят родители. Но спор закончился мирно. Пообедав, отец вышел на улицу и вновь принялся за ремонт ограды.
У Марии Петровны и ее сына Коли мы жили неделю. Однажды я невольно подслушал разговор отца с хозяйкой. - Ребят-то ты сдай в приют, оставайся у меня, хозяином будешь, - проговорила тетя Маруся. - А ты своего отдай... - Как я его отдам-то? - А я как? Отец почмокал, почмокал губами и продолжил: Навото, что придумала. Сдай детей в приют, тогда только мне осталось ножки протянуть вдоль лавки и скрестить на груди руки. Нет уж оставайся лавочка с товаром, а мы пойдем.
  Перед дорогой дети всегда бывают возбуждены. В это утро я тоже был невероятно возбужден и беспричинно бегал из горницы в избу и обратно. Бегал, хлопал дверьми и отрубил хвост котенку. Котенок запищал, Коля заревел, но Мария Петровна не вспылила, а наоборот принялась успокаивать сына Колю и его любимца котенка Ваську.
Васька убежал в подполье зализывать обрубок хвоста. Коля успокоился и хозяева проводили нас дружелюбно.

                                                                    МАМИН СУХАРЬ
  Апрель шел к исходу. Солнце уже оторвалось от березового колка и медленно карабкалось по небосводу. Разгорался ясный, теплый день. Снег на безбрежном поле лежит крупными заплатами. Кудрявые березки распустили первые листочки и их кроны казались обрызганными зеленой краской. Там и тут зеленели квадраты озимых. Буро-желтая ветошь у дороги стояла поникнутой. Дальше к горизонту над зябью и паровым клином вибрировала сизоватая испарина. Всю эту пестроту, вплоть до горизонта, прорезала лента дороги, местами залитая талой водой, а местами высохшая до пыли. По копытнику дороги неспеша шагает отец. Из под его бахил, то выплескивается грязь, то выпорхнут султанчики пыли, крепко ухватившись за полу его чепана, я семеню босыми ногами по колеснице. Дорожная грязь выдавливается между пальцами ног, часто поскальзываюсь, чуть не падая, но быстро как “Ванька-встанька” восстанавливаю равновесие и снова семеню за отцом. В правой руке у меня медный котелок, на голове шапка бескозырка, на плечах зипун до пупа, сшитый еще мамой. Я семеню за отцом и пугливо оглядываюсь, плотно прижимаясь к его ноге. Слева от тяти, чуть в стороне идет Вася. Через его плечо перекинут ремень однорядки. Гармошка свесилась почти до колен, с каждым шагом ударяет по ногам своего хозяина. На голове брата старая-престарая шапка, на ногах опорки с чужих ног, которые стерли запятки до крови. Он тоже то и дело испуганно оглядывается.
  Тревожно озираться было отчего. Огромное село вдоль берега озера, с церковью из красного кирпича в центре, снится мне вот уже более шестидесяти лет. И когда оно приснится, я просыпаюсь в холодном ноту.
Вчера мы так же устали, брели по весенней распутице. Примерно версты за две дорогу до села нам преградил овраг. По его дну пенясь и брызгаясь, с шумом несся мутный поток. Остатки снесенного половодьем моста валяются тут и там.
  Какая-то добрая душа перекинула с берега на берег несколько жердей, сделала переправу. Первым на тот берег пошел отец. На середине он покачался, покачался и вернулся к нам. - Выдержит, - почмокав губами, произнес отец, - Иди, Вася, ты первым, не бойся. Когда Вася, удерживая равновесие разведенными в стороны руками, перешел, тятя подтолкнул меня и проговорил. Теперь ты иди, да не трусь, смелей. Я оробел и не спешил. Тятя еще раз подтолкнул меня и я пошел. Под жердями бурлила вода, ее брызги обдавали меня. На середине перехода я испугался, жерди подо мной заходили ходуном и я заорал: “Тятя, тятенька, я боюсь”. - Не бойся, не бойся, говорю, иди смелее, смелее, - слышу сзади твердый голос отца. Но какой тут: не бойся! Жерди качаются, и я не могу переступить ногой. Но вот кое-как я приподнял ногу, вторая соскользнула с жерди, и я с замирающим сердцем сел, оседлал жердь, вцепившись в нее замертво руками. - Вася, проводи Пашку, - тревожно рычит отец, да быстрее поворачивайся... Паша, сиди, не шевелись, сейчас Вася придет. Что ты копаешься, быстрее... Но Вася не спешил ко мне на помощь Он, вперив в меня испуганные глаза, словно окаменел. Тятя понял, что сейчас Васю ни какими окриками не заставить сделать шага обратном направлении. И, подвергая меня и себя опасности  свалиться и улететь в водоворот, осторожно, нащупывая жерди под ногами , тятя пошел ко мне на помощь. Вот он взял меня на руки, я крепко ухватился за тятину шею.
- Не дави, задавишь, - прижимая меня к своей груди, проговорил отец.
Наконец-то мы перешли лог. Когда отец брал меня на руки, жердью сорвало сапог. Он упал в водоворот и был таков. От пережитого я все еще всхлипывал, отец успокаивал. - Не хнычь, не хнычь, а сапог не жалко, вот придем в Крутиху, шью новые, лучше старых. И с этими словами он стянул с меня уцелевший сапог, повертел его в руке, проговорил: Навото, какая оказия случилась, а сапоги-то еще можно было носить, и бросил его в воду.
В село зашли под вечер.
- Бродяги! Беженцы идут, словно телеграфом передавалась эта весть от дома к дому. Люди от нас шарахались как от прокаженных, первыми захлопывались калитки, запирались двери.
  Пройдя из конца в конец село, мы не нашли ночлега, нам никто не подал ни одной крошки хлеба. К кому бы мы не обращались, нам отвечали, что у самих семья большая, самим негде спать и “Бог подаст".
Ох уж мне, этот Бог, скупердяй! Один крестьянин оказался искреннее своих односельчан и откровенно ответил: - Пусти вас ночевать, вы вшами наградите. От них тиф пойдет на всю деревню. Ступайте с богом своим путем.
У последнего дома сложен костер из бревен, видимо хозяин собирался строиться. Мы расположились на бревнах отдохнуть. Тятя не на шутку затужил. Приближалась холодная ночь, не ночевать же в самом деле под открытым небом. Да и спать на пустое брюхо не весело. - Вася, сыграй что-нибудь, все легче будет. Вася снял с плеча гармошку, растягивая мех, сделал отчаянный перебор ладами. Перезвон гармошки нарушил деревенскую тишину. На зов гармошки потянулись бабы и девки, вышедшие встречать коров.
Вася заиграл, а тятя стал невпопад петь.
Уж вы клавиши поете, вы поете,
Звуки вальса несите быстрей,
Перед миром страницу откройте,
О несчастной жизни моей.
Закрыв глаза и вытянув шею, не понимая значения слов, я начал подпевать.
Не таким я на свет уродился,
Не таким родила меня мать.
Можно представить себе какой концерт получился: один в лес, другой по дрова. Но когда я кончил петь и открыл глаза, то увидел перед собой толпу баб, девок, ребятишек и парней. Женщины, одни сморкались в запоны, другие тяжело вздыхали, протирая кулаком красные глаза. - Хватит, Вася, разжалобили баб-то, еще заревут. Давай что-нибудь веселое, - проговорил тятя и прежде чем Вася развел меха, похлопал над головой ладошами и озорно запел:
Ты гармошка матушка,
Лучше хлеба батюшка.
Я в гармошку поиграл,
Три дня хлеба не едал.
Я мигом скатился с бревен, сбросил шапку и зипунок, начал выделывать кренделя. Плясать я научился у цыган, которые летом табором жили на окраине Новоспасовки, а зиму зимовали на квартирах. У нас тоже зимовала одна молодая пара с сыном, моим ровесником, Гришкой. Я топал ногами, падал животом в пыль, попеременно бил ладонями по подошвам ног, по затылку. Кричу "о о о” и похлопывая ладонями по губам, подавал неопределенный звук, засовывая указательный палец правой руки рот и звонко щелкал.
В толпе оживление и смех:
- Вот здорово! Вот дают так, дают. Ну и подлецы! Ну и мошенники! Гармонист-то, гармонист от горшка два вершка, а как наяривает!
Когда представление окончилось, одна женщина подошла к нам и спросила тятю, где он ночевать будет. - А хоть у тебя, - шуткой ответил он. - Веди детей в баню, седни топила, и указала пухлой рукой над стоявший на другом порядке улицы дом.
Мы обрадовались, забрались на полок, прижались друг к другу и уснули.
Ночью тятя разбудил нас и полушепотом что-то сказал, вложил в наши руки по голубиной ножке.
Утром отец проснулся первым скорее от предчувствия беды, нежели услышал людской гул на улице. Он сразу почуял недоброе и проговорил: - Спокойно, вам ничего не будет.
Из огорода мы вышли в ограду и тут услышали обрывки злобных фраз. - Безбожники! Сатанинские выродки! Богохульники! Богову птичку сожрали... - В ограде не трогать, не поганить антихристовой кровью мою святую землю, - возвышался над злыми голосами бас хозяина дома, а кто-то предложил:
- Унести их к оврагу и там решить. Крови чужой на душу не возьмем.
Тятя почмокал, почмокал губами и произнес свое неизменное “Навоти”. Уверенно открыл калитку.
Перед нами стояла толпа мужиков и баб человек из двадцати, в руках дубины и колья, глаза горели как у зверей.
Заложив руки за спину, отец высоко вскинул голову и твердо сказал: - Детей не трогайте, они не виноваты, зверь и тот чужое дите но трогает. Меня бейте, я изжарил голубя и скормил его детям. Бейте, но знайте, если бы не голод, то я бы вас не знал, и вы бы меня не видели. Это страшно-жуткое слово “голод” в миг укротило бешенство фанатиков. - Бейте! произнес отец и покорно подставив лысину под дубины и шагнул вперед. Плотно прижавшись к отцу, мы последов за ним.
Дубины и колья опустились, пылающие гневом глаза потупились, толпа расступилась и мы медленно прошли по людскому коридору. Нам хотелось идти как можно быстрее, не идти, а бежать, отец не замедлял и не ускорял шага, он шел медленно, все так же клонив голову, как перед кулачным боем.
Вот почему мы так боязливо озирались, выйдя из этого села: не будет ли организована погоня. Но постепенно село осталось позади, дорога вошла в лощину и строения скрылись из вида. Панический шок мало помалу постепенно стал ослабевать, нами стала овладевать усталость. - Паш, а Паш, говори тяте что ты пристал, - слышу голос Васи.
Мне жалко брата, но жалко и отца. Вчера почти всю дорогу ехал на отце и сегодня, после пережитого утром не хотелось его утруждать.
Но Вася еле-еле переставлял усталые, кровоточащие ноги в цыпках, согнувшись, еле тащит тяжелую гармошку и мое сердце больно зашло. - Тять, а тять, я пристал, - подпрыгивая перед отцом, громко прокричал я. - Вот етена мать, не успели отойти, а ты уж пристал, - добродушно проговорил отец. Взял меня под мышки и посадил на свои плечи.
Вещевой мешок, а попросту обыкновенный крестьянский мешок за дорогу отощал, похудел: проели две подушки, полог, кошму и еще кое-что.
Из вещей теперь в мешке лежали только две сети. Сейчас я сидел на них, как на мягких подушках, как в седле. Но все же ехал, а Вася продолжал устало брести. Мне хотелось с братом поменяться местами, этого сделать было нельзя, и, чувствуя свою вину перед Васей, я продолжал все же ехать.
Выйдя из лощины, дорога пошла по тягуну. Опасность миновала, и я как вчера занялся любимым делом. Наблюдаю с высоты, как с каждым шагом из носков бахил отца выпрыгивают "лягушата"- комочки жидкой грязи и шлепают на дорогу. Я накапливаю во рту слюну и плюю, стараясь попасть в "лягушонка", но промазываю, глоток шлепается на лысину отца. Он кричит: - Не плюйся, а то пешком пойдешь.
На минуту я перестаю плеваться, но потом снова принимаюсь за свое дело.
Солнце поднимается все выше, припекает все сильнее. Все тело жжет как крапивой. Я начинаю ерзать на плечах отца, чесаться, биться руками и ногами, чтобы унять зуд.
- Не балуй! - предупреждает отец, и, выбрав сухой бугорок в стороне от дороги, подворачивает к нему для отдыха.
Вася, сняв с плеча гармошку, снопом валится на землю. - Не лежи, простынешь, - предупреждает отец, но Вася лежит замертво, будь-то бы и не слышит предупреждения. Тогда тятя, сбросив вещевой мешок, поднимает Васю на руки и участливо говорит:
- Потерпи немного, скоро, скоро кончатся наши мучения.
Зуд не дает покоя, Я сбрасываю рубашонку и штанишки. Тятя и Вася последовали за мной. Огромные с доброго клопа, вши сплошь усеяли наши ремки. Началось остервенелое “избиение младенцев" вначале мы придавливали паразитов к ногтю. Росинки крови попадали на губы и вызывали тошноту. - Всех не перебьешь, - сердито проговорил отец и начал сгребать и отряхивать вшей с рубашки и штанов. Мы начали делать это ж самое. Наконец-то “битва с ползучим врагом” окончилась, мы оделись и отошли в сторону от места “баталии”, расположились завтракать. - Вася, сбегай за водой, попросил отец. Вася, поморщившись, начал медленно подниматься с земли. Пока Вася раскачивался, я схватил котелок и побежал к колку через дорогу. Там, между березок блестела чистая вода. Хотя за дорогу мои ноги привыкли к холоду и  мокру, но, тут ступив на лед под водой, почуял ожог ступней.
Быстро зачерпнув воды, я тут же вернулся к своим. - Пока Вася соберется, Паша вокруг ножки обернется, - принимая из моих рук котелок, удовлетворенно проговорил тятя.
Мы сполоснули руки, вытерли их о полы рубашек и сели трапезничать. Тятя освободил один из углов мешка от веревки и вытащил сухарь. - Материн сухарь-то, Наталья сушила, а я вот заложил его вместо колбышки. Верно служил нам всю дорогу, последний раз сослужит, и больше есть не просите до Крутихи, - и с этими слои отец начал макать сухарь в воду и поочередно совать нам в рот. Мы, как галчата, широко раскрывали рты и жадно сосали, казался нам этот черный, ржаной мамин сухарь. И в этот блаженный миг почудилось мне, что я сижу на подоконнике в своей избе, ноги на лавке, ем сухарницу и слышу мамин голос: - Не роняй крошек пол, а то боженька увидит и тебя на головке камешком тюк!
Я поднимаю глаза к верху и вместо икон на божнице вижу донное синее небо. Нет строгого боженьки, нет и ласковой мамы.
А тем временем, сухарь между толстыми и короткими палцами отца, катастрофически быстро уменьшался. Вот в его пальцах остались только крошки. Тятя повертел, повертел их перед своими глазами, понюхал и сунул мне в рот. Я быстро вынул крошки, разделил на три части и одну на ладони протянул брату. Вася тут же их слизнул. Другую часть предложил отцу. - Я сыт по горло, - ответил тятя и сделал жест рукой ешь сам, чего там...
Но все я же положил одну крупинку сухаря на тятину губу. После Вася растянул мех гармошки и заиграл на мотив песни “По диким степям Забайкалья”.
По синим штанам Емельяна,
Огромная вшина ползет,
На травке ее не догонишь,
Оглоблей ее не убьешь...
Не знаю, или брат где-то слышал этот куплет, или переиначил какую-то песню, или сочинил сам, но пел он ее хорошо.
На дороге показалась подвода. Я вскочил и бросился ей навстречу. - Дяденька, подай кусочка хлеба Христа ради, попросил я чернобородого, плотного мужчину.
Мужчина остановился, слез с телеги, привернул лошадь и степенно подошел к отцу. Показывая на отца кнутовищем, он спросил меня: - Тятя, - робко ответил я. - А тебе? спросил он Васю. Получив такой же ответ, он спросил отца: - Ты зачем сюда пришел? - Если бы не голод, ты бы меня не видел и я бы тебя не знал.
Чернобородый поднял с земли котелок, выплеснул воду и, повертев в руках, равнодушно проговорил: - добрый котелок, да вот изъян, - и он постучал пальцем по вмятине. Полкалача получай и магарыч пополам, идет?
Отец, разинув рот непонимающе смотрел на говорившего. - Он глухой, громче говори, - попросил Вася.
Мужик принагнулся к отцу и громко проговорил свои условия обмена. - Куда денешься, - ответил отец и развел руками в стороны.
Чернобородый небрежно бросил котелок в телегу, а отцу вручил полкалача мягкого пахучего хлеба.
Отец скорбел о котелке, как же, память о войне, а я же был радешенек от того, что больше не тащить его. За тысячи верст он очертел мне до нельзя.
Тятя тут же разломил хлеб на три равные части и мы всухомятку, начали есть. - Сади ребятишек, до свертка довезу, - участливо предложил крестьянин. И вот мы едем, а тятя, держась за край телеги, то идёт широким шагом, то бежит трусцой.
В начале пути я дремал, а потом уснул и свалился на бок. Солнце пригрело щеку и я увидел сон, что мы едем в гости в Антонов дедушке Степану и бабушке Прасковье Деменевым, маминым родителям. Вася сидит в голове телеги, правит Карькой. Тятя свесив ноги, опустив голову, курит. Я лежу у мамы на коленях. Она что-то нежно говорит и целует меня в щеку. От горячего маминого поцелуя просыпаюсь. Надо мной чистое безоблачное небо. На душе стало тошно, лучше бы мне не просыпаться. О, мама, мама! Где ты, милая мамочка! со стоном поднимаюсь на телеге.

                                                                    УХА ИЗ ОДНОГО КАРАСЯ
  Тут добрый дяденька остановил лошадь, мы с Васей слезли с телеги. Тятя поблагодарил мужика за услугу, и мы пошли по свертку. Пройдя верст пять, подошли к озеру, которое вытянулось узкой лентой на несколько верст вдоль соснового бора.
  На берегу стоит землянка рыбака. Собственно говоря, это была не просто землянка, а что-то среднее между землянкой и избой. Над котлованом уставлен сруб, два окна глядят на лес, стены избушки штукатурены и побелены глиной, крыша тесовая.
  Словно предупреждая наш вход в свое сокровище, у дверей упершись руками в косяки, стоял древний старик, одетый в белые домашние штаны и в белую же рубашку без пояса, с расстегнутым воротом.
Белые, мягкие как лен, волосы на голове и такую же белую бороду, шевелили порывы степняка.
Старик напоминал мне лешего, о которых я достаточно был наслышан. Вот только крестик на раскрытой груди смущал меня, так как я не знал, были ли лешие богомольцами или знались с чертями.
Тятя приподнял картуз и поздоровался с “лешим”. - Милости просим, - ответил белобородый старик и спросил откуда и куда бредем.
- Из Челябинской губернии от голода в Сибирь бежим, в Крутиху, к брату пробираемся. Да вот дети притомились, ночевать ж пустишь, мил человек? проговорил тятя.
- Изба у меня большая, места всем хватит, да кто вас знает, может вы разбойники какие... - Навото, да какие они разбойники, - показывая на нас рукой, проговорил отец. - Если бы не голод, то бы я тебя не знал, и ты бы нас не видел.
Старик убедился, что мы ни какие не разбойники, а странники по несчастью, пустил ночевать.
Тут с того берега приплыл мальчик лет пятнадцати, внук рыбака, и втроем нам стало веселее.
Солнце хотя и спускалось к горизонту, но стояло еще высоко. Тятя поставил сети. А когда вечером вынул их, то в двух сетях поймался один карась. Рыбак разрешил сварить карася, но предупредил, чтобы котел не лопнул, его надо заполнить водой. Карась поплавал, побрыкался в ведерном котле и сварился. Ох, и вкусная же была уха из одного карася!
Утром тятя расплатился с рыбаком за ночлег сетями, и мальчик перевез нас через озеро.

                                                          ТЯТЕНЬКА, НЕ БРОСАЙ НАС
  За озером дорога пошла сосновым бором с примесью березок и осины. В одном месте встретили сверток, который уперся в тесовые ворота дома лесничего.
  Мы уже достаточно утомились и проголодались, и тятя решил попытать счастья, пошли по свертку.
Хозяйка, стройная, красивая женщина лет тридцати, с огромной шишкой волос на затылке, встретила нас как родных, причитаниями: - Да вы мои сиротинушки, горе вы мое горькое, куда-то вас бог несет...
Тут к дому подкатил на сытой вороной лошади, запряженной в ходок, разукрашенный узорами, хозяин, лесничий. - Иванушка, посмотри-ка, бог гостеньков нам дал,- напевно проговорила хозяйка. - Раз бог дал гостеньков, так надо их угостить, напоить, накормить.
- А я уже самоварчик поставила.
Чай был со сливками, наливными шаньгами, на середине стола красовалась ваза с конфетами и тарелка с яйцами.
Я уже забыл запах и вкус всего того, что было перед нами. Я ел с жадностью, откусывая большие куски шаньги и глотал их не пережевывая, а добрая тетя сидела рядом со мной и, гладя мою голову своей нежной рукой, приговаривала: - Да не спеши, не спеши, Пашенька, вот останешься у нас жить всегда так вкусно будешь есть.
Я, конечно, не понимал, к чему она это говорит, поэтому старался насытиться.
После обеда хозяева подошли к отцу, упали ему в ноги и в один голос заговорили: - Захар Андреевич! За какие-то грехи бог лишил нас детьми. Отдай нам в сыновья Павлика, ему у нас будет очень хорошо, отдай Христом богом просим тебя об этом.
Отец почмокал губами, пожевал пустым ртом и ответил: - Навото... Вам отдай Павлика, в приют сдай Василку, а мне что останется делать? Вытянуть ноги вдоль лавки и на груди скрестить руки. Да и его согласия надо спросить.
Я замотал головой, плотнее уткнулся лицом в колени отца. - Видите, не хочет он идти в дети, - проговорил тятя, перекинул пусто мешок через плечи, поблагодарил добрых людей за хлеб, соль и мы вышли из дома.
Лесничий и его жена, потерян надежду обрести сына, печальными глазами проводили нас за ворота.
Когда мы немного отошли от дома, услышали голос хозяина. - Захар Андреевич! Если надумаешь отдать нам Павлика или Василку, приходи. Где живем - знаешь.
Я не знаю, услышал ли эти слова тятя, но только он в сердцах махнул рукой, ускоряя шаг. Яркое солнце поднялось над лесом уже достаточно высоко и располосовало тайгу. Мы шли словно по полосатому матрацу. Порою лес густел и становилось сумрачно, порою деревья отступали от дороги, мы выходили на ярко освещённую поляну. Но вот деревья стали редеть и редеть, впереди, куда мы шли, намечался просвет. Отец неожиданно вырвал свою руку из моей и, махнув ею проговорил:
- Надоели вы мне хуже горькой редьки. Без вас я бы как сыр в масле катался, а теперь страдаю. Оставайся лавочка с товаром, я пошел. - И он круто зашагал. С отчаянным криком “тятенька, не бросай”, я ухватился отцу по полу чапана, тащусь за ним. Сзади слышу панический голос Васи: “Пашка, не отставай!”
Вдруг отец остановился, подхватил меня на левую руку, а Васю на правую, и начал, начал целовать нас, приговаривая: “Что испугались, дурашки. Ну, не плачьте, я пошутил. Да как вы могли подумать, что я вас брошу. Столько верст прошли, столько страдали, а впереди Крутиха и я бы вас бросил.
Мы вышли из леса. Крутиха открылась нам рядом ветряных мельниц, которые стояли огромными матрешками в сарафанах до земли. В отличие от наших новоспасовских, рубленых мельниц крутихинские мельницы были обиты тесом.
Тятя вступил на отработанный жернов и проговорил:
- Вот мы и пришли. Вона видите крайний пятистенок, в нем живет ваш дядя Гаврил. Пришли таки, Навото.
Спустившись от мельниц в широкую лощину, длинными рядами домов выстроились вдоль реки Крутихи, притока Оби, улицы села. Вторая река, Суетка, рассекая село поперек, впадала в первую.
А там за селом до самого горизонта просматривалась безбрежная синь. Кое-где редкие кусты тальника, да две сопки, одна островерхая, другая плоская дремали над водой. - Разлилась, расплескалась матушка Обь, как в одиннадцатом, - с каким-то благоговением горделиво проговорил тятя, и, взяв нас за руки, начал спускаться к селу.

                                                                         У РОДНОЙ ТЕТИ
  Кузнец первой руки Гаврил Андреевич Кочегин был в отъезде, на заработках. Тетка Кристина лежала в постели, болела тифом. В доме хозяйничала ее старшая дочь Феня, девочка лет тринадцати, а хозяином был сын Тимофей, шестнадцатилетний подросток.
  Отпарив в бане дорожную грязь, прожарив на каменке одежду от вшей, отец с Васей снова отправились в дальнюю дорогу с надеждой разыскать дядю Гаврила и там, возможно, найти работу. Я остался у тети Кристины.
  Мне жилось хорошо, вдоволь ел и пил, играл с ребятишками, нянчился с Дусей, которой еще не было и года. Но и тут беда преследовала меня попятам. Начался фурункулез. Чирьи маленькие с пупырем и большие с куриное яйцо сковали меня с ног и до головы. Я не мог ни сидеть, ни лежать, они подступили к шее и угрожали моей жизни.
  Тем временем тетка Кристина мало-помалу справлялась от болезни, начала ходить и вместе с этим готовить для меня различные снадобья из трав, парила в бане, чирьи мазала сметаной. Отличное питание, спокойная обстановка, лечение травами и другими домашними средствами постепенно стали давать свои результаты. К сенокосу я поправился капитально, стал помогать Тимошке заготавливать сено и убирать хлеб. Он научил меня не бояться лошадей и гонять на них во весь дух.
  Мы едем с Тимофеем рядом, о чем-то разговариваем. Вот он немного приотстал и незаметно для меня и неожиданно для моего жеребчика, взмахнул кнутом и опустил его на Рыжка. Перепуганный внезапным ударом жеребчик взвился на дыбы, помчался по лугу куда глаза глядят. Выпустив из рук поводья я ухватился за гриву. Рядом на кобыле скачет Тимофей и кричит: “За повод держись, за повод! Попробуй-ка теперь оторваться от гривы и взять в руки повод! Сразу слетишь”. И слетел! Кубарем скатился со спины жеребчика так, что дух захватило, из глаз искры посыпались. - Ну, что развалился, вставай! наклонившись надо мной, говорит Тимофей. Будешь еще повод бросать, будешь? - Нет, не буду, - с обидой бурчу себе под нос.
- То-то, садись, поехали.
Я пальцами правой ноги уперся в коленный сустав Рьжка, забрался на его спину. - Держи крепче повод в руках, прижимайся к спине коня, - проговорил Тимофей и снова опустил кнут на круп моей лошади. Все повторилось, только теперь уж это не было неожиданностью для меня. Сколько Рыжко не носился по лугу, а сбросить со своей спины ему не удалось: я крепко держал в руках повод, и всем своим телом, как клещ, впился в коня. - Теперь будешь ездить, - удовлетворенно проговорил Тимофей, когда успокоившийся Рыжко управляемый мною, подошел его лошади. - А то какой же ты мужик, коли верхом на лошади ездить не умеешь.
На сенокосе, хотя донимали комары и мошкара, даже в полдень не так жарко и душно как на пашне: тут тебе и кусты тальника, озеро и болота, а недалеко катит свои воды Объ, отдавая часть прохлады людям. Я быстро наторел и стал заправским копновозом. Люди работали в складчину, а копны возил я один, и они не могли нахвалиться моей работой.
Вслед за сенокосом подкатила страда. Пашня дяди Гаврила находилась в двадцати верстах от Крутихи. Жара неимоверная, от паутов и лошадям и людям не никакого спасения, Я стою в центре круга, выложенного из снопов, погоняю лошадей по снопам. Так молотили пшеницу.
Вот кони остановились по нужде. Я изо всех сил сталкиваю их с пшеницы, понужаю кнутом, но они не обращают внимания на мои усилия, делают свое дело.
Из избушки выскочил Тимошка, с криком подбежал ко мне и хвать кулаком по уху. Я кувырком слетел с ног. Кое-как поднялся, в голове звон, как будто где-то далеко, далеко в колокола звонят. - Что, съел! Не будешь рот разевать. Так ты мне всю пшеницу испачкаешь. Вставай за повод, да лучше смотри за лошадьми, чтобы не гадили, предугадывай желание лошадей. Понял?
- Понял, - хмуро ответил я.
Добрые уроки преподал мне Тимофей, он научил меня быть мужчиной и никогда не распускать нюни. За это я благодарен ему на всю жизнь. Осенью приехал дядя Гаврил за лесом для выжигания угля. Нагрузив две одноконные брички бревнами, укутав меня в тулуп и посадив на верх воза второй брички, дядя сказал: - Смотри, не усни, а то потеряешься, будет не рассчитаться с отцом.
Под стук колес по застывшей дороге при монотонном движении перед глазами придорожного однообразного вида я дремал, дремал и бух с воза. Колесо прокатилось по поле тулупа, не задев ноги. Я продолжал крепконько похрапывать, а дядя Гаврил спокойно ехать. Когда он хватился, меня уже не было видно на дороге.
Свернув с дороги и привернув лошадей, дядя пошел на поиски пропавшего племянника. - Вставай, каналья, - услышав сквозь сон добродушное ворчание дяди Гаврила, я открыл глаза. Говорил, не спи. Не хватился, так остался бы на съедение волкам.
Оставшуюся дорогу, а мы ехали три дня, я был крепко привязан к возу и часами беззаботно спал.

                                                                 ЗИМА В ЗАВЬЯЛОВО
  Старинное сибирское село Завьялово, теперь многим известно, как центр Кулундинской степи, где в пятидесятые годы героическими усилиями советских людей была поднята целина. Мне же это огромное село на всю жизнь запомнилось трудной и голодной зимовкой. Село раскинулось по берегам двух больших озер, разделенных узким перешейком, на котором возвышалась деревянная церковь. На берегу одного озера жили двоедане или как их называют, староверы. По берегу другого - православные. Мы квартировали в пятистенке Тихона Корболина на самом краю села. Хозяин редко бывал дома, и я его не запомнил. Однако, остались в памяти его мать тетка Корболиха и две дочери невестки.
  Перед тем, как уйти на заработки, отец разыграл Васину гармонь. Мы очень переживали, а Вася плакал по гармони, как будто он расставался с самым близким другом. Да так оно и было. Гармошка помогала нам в самые трудные минуты жизни. Выменяли на гармошку мешок пшена. Отец уехал или ушел куда-то, а мы остались с Васей у чужих людей. Всю зиму пшенная каша на воде служила нам и хлебом и первым блюдом, и вторым, и десертом. Утром старуха насыпает в котел пшена, зальет ее водой, посолит и в печь, К обеду каша готова. Как булку из сковородки, мы вываливали кашу на стол, резали ее на ломти и, припивая водой, ели. Большинство времени проводили на печке, устраивали гонки тараканов, запряженных в "тележки”, играли в камышинки: пучок одинаковых по длине камышинок брали в руку, затем разжимали кулак, камышинки беспорядочно ложились на стол. Надо взять одну, не задев рядом или под ней лежащую. Кто больше наберет камышинок, тот и выиграл, кто меньше подставляет лоб для щелчков.
  К концу зимы наши штаны превратились в трусики, а рубашки в майки. Для того, чтобы залатать образовавшуюся дыру на штанах мы отрезали кусок от штанины, а чтобы залатать на рубашке отрезали кусок от рукава. Так он ступней ног и кистей рук мы продвигались вверх, пока полностью не оголились наши ноги и руки. На другом краю села жила семья дяди Кузьмы. Иногда мы приходили к ним похлебать мясных щей.
Однажды, прейдя в гости, Вася сбросил с себя зипун и тетка Дарья запричитала:
- Да горе ты мое горькое.
Вместо рубашки на худом теле Васи болтались одни швы. Тетка Дарья подшила рубашку не-то Пети, не-то Паши и надела на Васю. Дома Паши не было, он ушел на поиски Гриши и вернулся с ним только к Пасхе.
К весне Вася заболел малярией. Приходит одна женщина и советует поймать черного кота, без единого белого пятнышка, искупать его и этой водой поить больного. Хотя Вася был в бреду, все же расслышал разговор и после этого из хозяйских рук не стал принимать питье. Заходят еще две женщины. Одна и говорит:
- Надо мальчика снарядить в белое, положить под образа. Лихоманка придет, увидит его мертвым и уйдет, больше не появится.
- Да скажи тоже, вот бают, - возражает вторая. Одну бабу нарядили мертвой. Приходят две лихоманки, обе в белом. Посмотрели, одна говорит: "Умерла, гроб надо делать”. Ушли, а через некоторое время вернулись и принесли гроб. Стали ту бабу-то в гроб ложить, а ноги-то не входят. Стало быть, гроб-то короткий сделали. Одна-то и говорят второй: пилу, подрежем ноги-то”. Баба перепугалась, да как вскочит, да как закричит, тут ей и конец пришел. Нет уж, это не годится. Надо ее испугать. Как начнет только лихоманка трясти, тут и испугать, она и убежит куда глаза глядят.
Я сижу рядом с Васей на печи, слушаю этот странный разговор, представляю себе, как лихоманки у Васи будут отпиливать ноги, и в нервном потрясении кричу: “Не дам, не дам отпиливать ноги у Васи”.
Болезнь так вытрясла брата, что остались кости да кожа, на него больно было смотреть.
Великий пост. Старуха ткет половики в горнице, девки на кухне сбивают сметану. Вот они перешепнулись между собой, одна хватает меня за руки и заламывает их назад. Вторая, намазав мне губы сметаной, кричит: "Пашка сметану ест!”. Из горницы выскакивает старая хозяйка. Девка отпускает мои руки, я не успеваю вытереть губы. - Сатана, безбожник! кричит старуха, и, не успев, я опомнится, как она набросила мне на шею полотенце и его концы перекинув через матку полатей, завязала узлом. Мне душно, я брыкаюсь ногами, девки хохочут. Вася бросается с печи, вырывает меня из петли, я упал без чувств.
На второй день бабка, нарядив меня в большущие пимы, ватную куртку, на голову нахлобучив засаленную шапку, крепко ухватившись костлявой рукой за мой рукав, повела в церковь.
Я едва-едва переставляю ноги, запинаясь, падаю, но бабка не обращала на это внимания. Всю дорогу она мне говорила: “Когда батюшка спросит, грешен? говори, грешен батюшка".
В церкви, после обедни, встали в очередь к причастию. Вот бабка подводит меня к попу, наклоняет голову. Поп накрывает меня полой ризы и спрашивает: "Грешен отрок?” Не зная, что такое отрок, но, помня строгий наказ бабушки, отвечаю: “Грешен, батюшка”. Что сотворил грешного? Сметану ел, соврал я, хотя мне так хотелось сказать, что врать меня научила бабка Корболиха.
“Бог простит”, - проговорил поп и откинул полу ризы. Отщипнув крошку от просвирни, он положил ее мне в рот, потом дал на кончике чайной ложки что-то сладкое. В сознании мелькнуло: "Почему так мало?” Хотел попросить этого еще. Но бабушка уже тянула меня за рукав к выходу. Так, в первый и последний раз в своей жизни я побывал в церкви.
  Как только на пригорке появились кусочки теплой земли, я стал выходить на улицу в своих "штанах" и “майке”, босиком конечно.
Солнце все грело сильнее и сильнее. Земля очистилась от снега. Прямо от нашего дома расстилалось болото, которое уходило за черту горизонта. Как-то я пошел по этому болоту. Вижу на кочке гнездо, а в гнезде птенцы. Уж очень стало жалко этих птенцов, которые, дрожа от холода, прижимались друг к другу, широко раскрыв клювики, громко просили есть. Решил я сносить их домой и накормить кашей, обогреть, а потом принести в свое гнездо. Сложил всех птенцов в подол “майки”, и направился домой. Откуда не возьмись над головой появилась пигалица. Она летает надо мной, чуть за голову не задевает. Крутится все время на моем пути не дает мне шагу шагнуть. И так жалобно кричит, что сердцу мое больно. Тут я догадался, что это мама пигалят. Повернулся и пошёл обратно, чтобы положить птенцов в гнездо. Ходил, ходил гнездо как сквозь землю провалилось. А пигалка крутится и крутится над головой, пищит и пищит. Не найдя гнезда, я примял на кочке траву, положил пигалят, пошел домой. Но пигалка продолжала крутиться надо мной, сопровождая и жалобно пища. Возвращаюсь обратно, показываю рукой, говорю ей: “Вот-вот твои дети”. Но пигалка не видит детей, а продолжает летать и пищать. Так повторялось несколько раз. Я не заметил, как опустилось солнце, и наступила темнота. Когда хватился, было уже поздно, деревни не видно, куда в какую сторону мне идти, не знаю. Страшно перепугался, проплутал в болоте некоторое время, я увидел вдали огонек, и пошел на него. Это кто-то в Завьялово зажег лампу. Вскоре я был дома, где меня уже дожидались Вася, тятя и обновы новые штаны, рубашка и обутки. Это был первый и последний случай в моей жизни ненамеренного разорения птичьего гнезда.
Наискосок от нас, на квартире жил Семен Захарович с женой Варварой. В нашем доме дядю Сеню называли каторжником, тетю Варю - "безручихой". Сказывали, будто бы Семен Захарович убежал с каторги, устроился к богатому купцу в Барнауле, у купца была дочь-калека, она родилась без рук. Вот отец женил работника на своей дочери. Первое время слово вызывало во мне страх. Однако, со временем я так привык к нему, что стоило дяде Сене куда-то уехать на несколько дней, как я начинал скучать. Его жена тетя Варя все делала ногами: стирала белье, шила рубашки и брюки, даже нитку в иголку вдевала. Только при гостях муж не позволял ей наливать и подавать чай, делал сам.
В мае мы переехали жить в Камень на Оби и оказались в одном доме с этими людьми. Спали вповалку на полу.
Как-то за городом сел самолет. Народ кинулся туда, словно на пожар. Все поле было запружено людьми. Если бы не подоспевшие пожарники и милиционеры, то не обошлось бы без неприятностей.
Видно летчики произвели вынужденную посадку. Это я заключаю из того, что пока один из них произносил речь о необходимости крепить Красный воздушный флот, другой копался в моторе. Потом он что-то сказал говорившему, один сел в самолет, другой начал крутить пропеллер. Вот мотор запустился и самолет, разбежавшись, взлетел.
Ночью я вижу сон, что, ухватившись руками, лечу на трещетке. Она поднимается все выше и выше, дома подо мною все меньше и меньше. Руки мои страшно устали, пальцы разжимаются и я с отчаянным криком лечу вниз.
- Паша, Паша, что с тобой? слышу тихий голос тети Вари, чувствую ее подбородок на лице. Рассказал про то, какой сон видел.
- Растешь, Пашенька, растешь. Вырастешь, сам полетишь. А теперь спи.
И в Завьялово и Камне на Оби к тете Варе люди по-разному относились: одни жалели, чего она не могла терпеть, другие считали ее ведьмой и рассказывал разные небылицы, третьи пытались подражать, обходится без рук.
В Камне одна женщина решила ногами заплести косу, как это делала тетя Варя. Полезла в погреб, села на лестницу и заложила ногу за голову. Заложить-то заложила, а снять не могла. Так сидел до посинения, пока муж не хватился, не вызволил жену из добровольного “плена”, назвал ее дурой.
Тетя Варя была добрая и сердечная женщина, много перетерпела от мужа. Мне приходилось быть свидетелем, как дядя Сеня избивал беззащитную жену. Но не побои угнетали несчастную, а частые упреки. Что жена калека, погубила его жизнь. После таких упреков дядя всю ночь храпел, а несчастная женщина сидела у окна и тихо плакала. Я утешал тетю Варю как мог.
   История Куртамышского района       Послевоенный Куртамыш      Статьи и отклики       Истории наших семей                                                                           История